у меня внутри анальгетики, кофе и пара сюжетов драм
я ж не чертова кошка, живущая по дворам,
я же тот еще выжига, тот еще туз в зубах
не смотри на меня, не смотри на меня так. ах.
выбирай себе девку по сердцу, по уму:
не смотри на меня  - я уже не достанусь здесь никому
все уже пережито, попробовано на зуб
что теперь мне до той гекубы, до всех гекуб?
и на кой мне черт первый встречный, каков бы ни
если вкус на губах остается - да чуть лизни -
и мгновенно накроет солью со всех щедрот
с чуть припухшей ранки вот кровь и жжет
о разбитые губы нежности мне взахлеб
и рукой холодной о жаркий пустынный лоб
а под утро сутуло жаться в уступы плеч:
я к тебе хотела, но нет, не смогла бы лечь...
у меня внутри антивирус, водка и сотня драм
десять лет - бесконечность если не пополам
не взапой, не рядом, нежно - губа в губу
я люблю, ты слышишь? нет, я не лгу, не лгу.

вместо работы я читаю древнюю лохматых годов подборку полонского, которую уже лет десять как знаю наизусть всю, и могу продолжить с любого места. когда-то я читала эти стихи по ночам, и они примиряли меня с жизнью. впрочем, это была ненужная здесь биография. 

           ПИСЬМО В НЬЮ-ЙОРК.
                    Насте Рюриковой.

Любезная Настя,
на дворе ночь, и я пишу тебе письмо в канун своего дня рождения,
видишь ли Настя, жизнь прелестная вещь,
ибо гонит прочь напрасные ожидания,
реальность проста,
но если счастье беречь,
всегда наступает опять
час свидания.
Московская полночь хороша уже тем,
что можно вспомнить, и помянуть и выпить,
не грусти, полно, любой найдет свой Эдем,
здесь снег и мороз, у вас дождь и Нью-Йорк,
и у нас и у вас череда событий.
Мы выступаем каждую неделю по радио и просто так,
мы пустились в поход за славой, то есть попросту обалдели,
третий номер выйдет о двухстах листах
с твоими рисунками, прозой Гуру,
может быть через пару недель.
Итак, я повторюсь, здесь идет снег,
здесь на самом деле, а тебе только снится,
у тебя там другой мир, другой век,
другие сюжеты, другие лица.
Как дела у посла, с кем подруга посла спала,
что пишут газеты, что рассказывают журналы?
Мы тоже пишем в газеты, для этого ремесла
мы созрели, такие дела,
но лучше не стало.
Вика погрузилась в свой институт,
у них вечно что-то тасуют - потом сдают,
но Вика желает домашний уют
и впридачу мужа.
Ее дом на Щелковской пуст и прост,
оттуда трудно дотянуться до звезд,
ее сумасшедший отчим, когда пьют, садится на хвост,
а кому он нужен.
Зато у Сереги новый роман,
девочка Олеся - морок, дурман,
студентка психфака, идей океан,
продает поделки из кожи,
он ее полюбил, а она его,
каждый хочет счастья, желательно своего,
и они тоже.
Макс нынче болеет, но он равно в пути,
ему надо за славой, но куда идти
он не знает точно и сидит взаперти,
мается температурой,
Джулия ему советует принять душ,
но Макс знает точно, что душ - это чушь,
и развлекает себя микстурой.
Московское время шестьсот шестьдесят шесть,
но это городу и делает честь,
он живет, свою экономя спесь,
возлюбив подполье,
где каждый мнит себя гением, закусив удила,
где награда - вечность, а быт - игла,
очень жаль, что ты это все проспала
и училась в школе.
Ты хорошая девочка, семи пядей во лбу,
ты сама выбираешь себе судьбу,
на иные поступки у тебя табу,
что, конечно же, верно.
Но помни, родная, мир не раут, но рак,
если кто и выживет - только дурак,
не бывает проку от наших драк,
да и это скверно.
Письмо обычное ушло почтой давно
и еще не пришло в Америку: грустно, но
там все изложено как в кино,
подробно и зримо,
я знаю, все будет неплохо, на это у меня нюх,
ибо страсть - это порох, а печаль - это пух,
надо научиться считать до двух -
раз, два и обчелся,
так будь же счастлива, храни тебя Бог
в далекой Америке, где я бы издох,
смешная девчонка.

Андрей Полонский